Показы моды в Париже

3
116

Мода fin de siecle, или Возвращение Евы

(ЭПИГРАФ)

Увлекаются не модой, а теми немногими, кто ее создает.

Коко Шанель

Ну вот! Только мы стали привыкать к тому, что в моде скромность и бедность. Только мы рассказали нашим читательницам, как носить уродливые тяжелые ботинки и грубые свитера, только мы оценили все преимущества непритязательного стиля grunge, как новые серьезные перемены снова грядут в мире моды. О них расскажет наш корреспондент ЭЛЛА РАЙХ, побывавшая этой осенью в Париже на сезонных показах коллекций pr^et-a-porter.

Наверное, для начала надо что-то написать про Париж, Все-таки столица мира, столица моды, ну и т. д. Подбросить для реквизита осенних листьев из Люксембургского сада («Царство тебе небесное, Джо Дассен!»). Рассадить на скамейках целующиеся парочки, расставить у книжных развалов стареньких букинистов. В качестве массовки выпустить стаю прославленных парижанок, в сущности, скучных дамочек в черном и темно-синем с чуть подкрашенными личиками, такими же наглухо закрытыми, как их стеганые сумки от Chanel.

Можно вспомнить крупные планы нарядных парижских мужчин, бросающих в камеру вкрадчивые, долгие взгляды — грустные влажные глаза побитого терьера («Только не прогоняй!»). Это потом ты научишься разбирать, когда эти взгляды предназначены лично тебе, а когда — твоему спутнику. Это потом ты научишься экономить франки, запомнишь наизусть все пересадки на метро до «Площади Согласия» и привыкнешь независимо улыбаться каждый раз, когда дюжий охранник в красным галстуке будет объявлять тебе и всем остальным, выжидавшим с такими же пропусками, что сегодня мест в зале нет. Очень жаль, господа, но вам лучше не терять времени.

О как в этот момент ты ненавидишь Париж! За его холодную спесь, за его вежливое безразличие, за то, что тебе часами приходится стоять под дождем в толпе таких же терпеливых, на все готовых и ко всему привычных людей, что ты не можешь развернуться и уйти на высоких каблуках по улице, по улице, как какая-нибудь Карла Бруни, победительно вышагивающая в своих шелках под стрекот кинокамер и вспышки блицей. Но нет, ты не Карла Бруни. У тебя здесь дело, командировочное удостоверение, обязательства перед редакцией, и поэтому ты никуда не уйдешь, а будешь стоять, жалко улыбаясь и соображая, как же быть дальше.

Впрочем, кому нужна моя горестная сага про пропуска, по которым никуда нельзя пройти, или про места, с которых ничего не видно? Читателю подавай звонкую приятную песню про стили и гаммы, линии и навороты, про то, как выглядит Клаудиа и какого сейчас цвета волосы у Линды, в чем появлялась Мадонна и чем поразил Сен-Лоран. Чтобы он почувствовал атмосферу легкого безумия, сладостного любопытства и закипающего скандала, какая царит здесь во время главных defiles, и ощутил Париж, скользкий, осенний, неповторимый, город-сон, город-декорацию, без которого никак не обойтись, даже если очень захочешь. Я полюбила бродить по нему одна.

Поздними вечерами, просто так. Когда уже никуда не надо идти. Без надежды кого-нибудь встретить. Мне казалось, что здесь мне уже никто не нужен. Только этот город, который я знала с детства, хотя никогда в нем не жила. (Седьмой класс, зачет по Парижу. Фразу о Pont Neuf: «Il lie la ville et l`^ile de la Cite» зачем-то запомнила на всю жизнь.) Однажды я видела, как в витринах на Rue Cambon переодевали манекенов. Они стояли совсем голые, без париков, тесно-тесно, как в бане, такие беззащитные и непорочные в этой своей пластиковой наготе. Просто нелепое стадо несчастных кукол для взрослых утех и развлечений.

Их было жалко, и в тоже время в них было что-то пугающее — такая костлявая безликость женского тела, выставленного на всеобщее обозрение. Но платья их буквально преобразили. В какие-то считанные мгновенья безжизненные куклы превратились в прекрасных дам. И вот уже не унылая женская баня, а причудливый маскарад, фантастичный, блестящий, порочный, разыгрывался по ту сторону витрины. Может быть, он всего на одну ночь, или на один день, или на одну неделю — неважно. Важно, что это чудо подвластно только моде. Ей одной и никому больше.

Мода как стихия. Ее можно предсказывать, как погоду, ее можно изучать, как науку, ей можно поклоняться, как божеству, но никто не сможет предугадать, какая сила укоротит наши юбки сегодня ночью или заставит всех женщин мира вдруг как по команде надеть маленькие бархатные шляпки. За эту тайну преображения я ее и люблю. Ради нее готова вымаливать входные билеты с пометкой standing, отстаивать очереди у турникетов перед Carrousel du Louvre и хоть ползком пробираться к заветному подиуму, где и вершатся ее самые священные и таинственные обряды.

Здесь происходит самое интересное. Идет игра. Рушатся судьбы, создаются репутации, загораются новые звезды, гаснут старые. Все очень быстро. В считанные секунды. Как на той витрине. Напряжение скачек или возбуждение стриптиза — ничто по сравнению с этими безмолвными выходами «на подиум» и медленными проходами в духоте под щелчки фотовспышек. Это похоже одновременно на какой-то поединок, любовную игру и опасный номер под куполом цирка.

А еще это похоже на гарем. Очень много женщин. Разных — юных, неюных, знаменитых, рвущихся к славе, умных, тонких, глупых, холодных, страстных, непредсказуемых, необыкновенных. В общем очень много женщин. И у каждой из них свой выход, своя мизансцена, свои отработанный прием — походка, улыбка, быстрый взгляд в публику. Посмотрела, убила, ушла. И кажется, еще немного, и все мужики в зале, фотографы и репортеры, томящиеся в ожидании единственного кадра с Клаудиа или Наоми, сбросят на паркет свою многопудовую аппаратуру и ринутся на помост, увлекая за собой хрупких, тонкоруких манекенщиц. Но нет, ничего такого не происходит. Все очень чинно, прилично.

Только в самый кульминационный момент, когда в лимонном облаке из тюля появится Линда Евангелиста и, поводя зелеными раскосыми глазами, пойдет навстречу блицам и вспышкам своей хищной неспешной походкой, я сквозь общий гвалт вдруг услышу, как кто-то выдохнет у меня за спиной почти влюбленно: «Fuck you!» Нынешней осенью знаменитые топ-модели стали главными героинями светской хроники, вытеснив с обложек и первых полос даже леди Диану с ее бесконечными проблемами. Такое впечатление, что все они одновременно влюбились и собираются замуж.

Фотографы с умилением запечатлевают белокурую Клаудию Шиффер с ее женихом, демоническим красавцем фокусником Дэвидом Копперфильдом, Карлу Бруни с длинноволосым Арно Кларсфельдом, Хелену Кристенсен с солистом INXS певцом Михаэлем Хатченсом и т. д., и т. п. Это любимый сюжет: кто с кем живет, кто сколько хочет иметь детей, у кого какие планы на будущее. Модели стараются выглядеть в этих интервью послушным мамиными дочками. Никаких роковых тайн, никаких скандальных подробностей.

— Можете ли вы себе позволить нарушить режим, — спрашивает Клаудию Шиффер телеведущий в ночном выпуске новостей. Нет, ни в коем случае! — отвечает она. В ее прозрачных бездумных глазах ужас, как если бы ее спросили, может ли она украсть. — Я ни за что не пойду на вечеринку, если на следующий день у меня фотосъемка. Мне никогда не придет в голову сказать: «Я больше не могу», пусть съемка длится хоть пятнадцать часов подряд. Даже если я хочу поприсутствовать на церемонии вручения «Оскаров», я обязана получить разрешение у своего агента.

— Ну, а наступит когда-нибудь день, когда вы скажете: «Довольно. Я больше не хочу работать», — не унимается комментатор. Клаудиа задумывается, молчит, а потом, как о самом заветном, скосив взгляд куда-то в сторону, шепчет: — Не знаю, может быть… Но понимаете, в моем представлении существует определенная сумма, которую я хотела бы иметь на своем банковском счету, может быть, тогда я смогу сказать: «Хватит». По подсчетам экспертов, личные состояния ведущих моделей мира исчисляются многими миллионами долларов, при этом сами они мало чего решают в своей жизни. Для этого существует целая армия менеджеров, юристов, стилистов, агентов, сложнейшая система контрактов, которые практически исключают любую случайность как в карьере, так и в личной жизни их знаменитой клиентки.

Образ роковой вамп вышел из моды, значит, будем внедрять образ невинной и чистой девы. «Зеленые» снова набирают силу, значит, надо исключить всякую рекламу мехов. Европа вслед за Америкой помешалась на здоровом образе жизни и борьбе с курением, значит, никаких сигарет под страхом расторжения контракта. А контракт — это все! Только неукоснительно соблюдая все его бесчисленные пункты и подпункты, можно добраться до вершин в мире моды. Только оставаясь безропотной исполнительницей чужой воли, фантазий и расчетов, здесь можно достичь совершенства.

— Мы никто. Понимаешь? Мы чистый холст, — объясняет мне восходящая звезда парижских подиумов Надя Ауэрман.

— Мы должны служить художникам как модели, как краски, как кисти. И в этом лично я не нахожу ничего унизительного. Эта работа такая же, как и любая другая. Ей 23 года. Она немка. Рост — 1 м 80 см. Белокурая. Тип Марлен Дитрих. Когда я говорю ей об этом, она насмешливо улыбается, словно знает какой-то свой фокус.

— Вот, смотри, — она закуривает, призывно округляя губы в ярко-алой помаде, и выпускает струю дыма прямо мне в лицо. На миг возникает бледный напудренный лик Марлен с красным, как рана, ртом. Смеется: — Правда, похоже? Я изучила все ее приемы. Кстати, все очень просто. Ты тоже сможешь.

— Вряд ли! А ты чувствуешь себя на подиуме актрисой. — Да, только в немом фильме. И все-таки актриса — это другое. Там надо играть, а здесь быть. Быть самой собой, какой тебя создал Бог и придумал модельер. И еще надо выглядеть веселой. Это хорошо получается у американоОни все время улыбаются. Там хорошие дантисты.

— А ты не боишься, что профессия манекенщицы раньше срока тебя износит, изнурит? Что твое лицо может скоро всем надоесть? Да и потом — возраст! Ведь в этом бизнесе все должны быть молоденькими. — Любая работа, за которую платят приличные деньги, изнашивает и изнуряет. Посмотри на балетных звезд, на кого они становятся похожи после десяти-пятнадцати лет карьеры. Что же касается моей внешности или моего возраста… Я не загадываю слишком далеко. Пока я боюсь надоесть только своему бой-френду. И то, если честно, не очень! Конечно, всей правды про их жизнь никто не знает.

Вблизи знаменитые красавицы вовсе не выглядят неземными богинями, особенно по утрам, когда с бледными, без тени косметики лицами выпрыгивают из такси и несутся с одной примерки на другую в своих не новых джинсах и фланелевых рубашках. Я сама видела, как в перерыве между показами фантастически красивая и всегда немного грустная Иман Гаури жадно набрасывалась на бифштекс с кровью, нимало не заботясь о том, как это согласуется с ее же заявлениями о строжайшей диете.

Или знаменитая Карен Мюдлер, заученно улыбающаяся в прямом эфире ночных теленовостей, с ужасными набрякшими мешками под бессонными глазами, которые в это время суток уже не в силах скрыть ни один даже самый искусный визажист. И без всяких слов ясно, что эти десять дней — для них непрерывный адский труд с подъемами в шесть утра и работой с восьми до одиннадцати вечера. И заметно, как у них дрожат руки, как они сбиваются с ритма, ступая на своих высоченных каблуках. Бедные богатые девочки, заложницы и жертвы pr^et-a-porter

А еще видно, что сегодня на международных подиумах разыгрывается подлинная драма. Первый ее акт состоялся несколько лет назад, когда знаменитые модельеры, взбешенные баснословными гонорарами топ-моделей и несговорчивостью их агентов, решили объявить им бойкот, придумав целое направление, новый стиль, именуемый grunge, который был рассчитан, главный образом, на бледных, плоскогрудых малолеток.

Вообразить себе Синди Кроуфорд или Линду Евангелисту в этих нищих, бесформенных одеяниях было так же нелепо, как представить Грету Гарбо в униформе стахановки. Тогда победа осталась за топ-моделями. Успех, на который рассчитывали модные дома, не оправдал безумных затрат на рекламу. Из нового поколения манекенщиц сумела выдвинуться только Лолита 90-х англичанка Кейт Мосс. Позиции же главных див модного бизнеса осталась неколебимы, так же как и суммы их гонораров.

Однако такой расклад по-прежнему не устраивает тех, кто еще три года назад мечтал поскорее отправить всех строптивых супермоделей на заслуженный отдых. Новое поколение манекенщиц — это 14-15-летние девочки. Их имена еще не на слуху, но кто-то уже попал на обложки журналов Vogue и Officiel, кто-то снялся в престижной рекламе на TV. Они еще чувствуют себя не слишком-то уверенно рядом со своими знаменитыми соперницами, им явно не по себе, когда затворы фотоаппаратов недружно щелкают при их появлении на подиуме. У них испуганные глаза, острые ключицы и тоненькие сиротские руки.

Однако не надо быть знатоком закулисных интриг, чтобы почувствовать, как начинают нервничать их старшие коллеги, ощущая это дыхание в затылок, этот своенравный напор юных дебютанток. Конечно, для тридцатилетней Линды Евангелисты нынешний сезон в любом случае — завершение карьеры, но для Клаудии Шиффер или Карен Мюдлер вовсе не лишними могли бы оказаться еще 4-5 лет напряженной работы на подиуме.

Итак место великолепной кенийской красавицы Наоми Кэмпбелл уже заняла в новых коллекциях Дома Chanel семнадцатилетняя мулатка Бренди, от которой без ума сам Карл Лагерфельд. Наоми заметно погрустнела, но отчаиваться не стала: профессионально занялась карьерой рок-певицы, готовясь к достойному отступлению. Интересно, кто же победит в этой затянувшейся войне, ведь специалисты не перестают твердить о завершении кризиса, а значит, о возвращении моды на роскошь, зрелую женственность и победительную красоту. Но в таком случае кому нужны все эти бледненькие школьницы, которым так демонстративно покровительствуют главные модельеры и модные журналы?

А может, дело вовсе не в них, и даже не в пикировках с зарвавшимися звездами подиума, а в чем-то другом, недосказанном, что осталось волнующей, нераскрытой тайной нынешнего сезона? «Как ты не понимаешь, в этом-то и вся интрига!» — недоумевает мой парижский приятель, карденовский стилист Жан-Пьер Тома. Он уже много лет работает на Кардена и знает про моду все. Мы сидим с ним в кафе гостиницы «Бристоль», где он обычно обедает между показами и примерками. Поигрывая интонациями поставленного голоса и вскидывая руки в белых манжетах, Жан-Пьер выдает мне свою версию происшедших перемен.

— Все очень просто. Был кризис. Ну ты знаешь — Персидский залив и все такое. Париж, надо сказать тебе, в это время являл собой довольно печальное зрелище. Никто ничего не делал, самолеты из Нового Света летали пустые, даже наши главные клиентки — все эти задастые жены арабских шейхов — куда-то в миг подевались. Я уже не говорю о француженках, так называемых элегантных женщинах. Те давно покупают себе все только на распродажах. В общем, если бы еще этот кошмар продлился год-другой, то, я гарантирую, ничего, кроме бедняцкого grunge и каких-нибудь экологически чистых дерюг, нам бы с тобой не светило.

— И что же теперь?

— Бог миловал. Трава растет, жизнь идет. Кризис как будто кончился. И глупо по-прежнему твердить о культе бедности, скромности, экономии. Надо жить, надо снова вводить моду на роскошных женщин, надо вернуть роскошь — блестящие атласные шелка, бархат, парчу, блестки, искусственные драгоценности. К черту все эти болотные тона. Даешь яркий цвет, сложный крой, чтобы были видны бюст, талия, бедра. Почему бы не возродить корсеты, подставные плечи, большие декольте. Нас должна окружать красота, а не живые мощи.

Я слушала пылкий монолог Жан-Пьера и думала: как странно, что о моде с таким неподдельным пафосом говорит мужчина, который совершенно равнодушен к женщинам. А впрочем, это тоже один из секретов моды, которая вербует в свои ряды только тех, кто чувствует и способен оценить красоту как женщина.

— И все-таки, Жан-Пьер, неужели этот откат назад не кажется тебе немного противоестественным? Неужели и впрямь мы должны будем снова взгромоздиться на тонкие шпильки и бросать томные взгляды через ватное плечо.

— Ну разумеется, нет. В моде вообще никто никому ничего не должен. Запомни это, ma chere! Гораздо важнее иметь собственные идеи. А для вдохновения смотреть почаще на себя в зеркало, а не на модные журналы. Очень помогает! Но если говорить серьезно о тенденциях, о моде конца века, я уверен: она вся там. Его выразительный жест рукой с застывшей салфеткой не оставлял сомнений.

Новую моду следовало искать в прошлом. Может быть, самое интересное на defiles — это наблюдать за публикой. Первое впечатление: одни старые лица. Как будто для того, чтобы получить допуск на pr^et-a-porter, журналистке должно быть не меньше шестидесяти. Эти седые, высушенные весталки моды с суровыми лицами проходят всюду, держа в руках пропуска с заветным номерами как орденские знаки отличий, честно заработанные в битвах за Большую Моду. Они все знают, у них нет иллюзий, они ни на что уже в этой жизни не надеются, а твердо и сухо идут своим путем от одного defile к другому. На всех показах они сидят в первых рядах, зорко следя за тем, какое место в салоне занимают их коллеги.

Ага! В прошлом году такая-то сидела не так близко. Значит, ее пора придушить! Нравы здесь жестокие, и своих мест ни у подиума, ни на журнальных полосах без боя никто не сдаст. Дальше идут благоухающие светские дамы — «подруги Дома», бывшие красавицы и постоянные клиентки с идеально уложенными волосами в изумительных пиджаках из тонкой шерсти. Прилежные энтузиастки, воспитанные, любезные, с осенней грустью в глазах и уголках увядшего рта. Их спутники, как правило, солидного вида мужчины в строгих темных костюмах и неярких галстуках, однако иногда попадаются и довольно молоденькие, свежие мальчики.

Одного такого я видела с бывшей шахиней, принцессой Сарией. Лицо тонкое, чем-то как бы измученное, взгляд наглый, презрительный. На нее не смотрит, по всему видно, что Сария ему в тягость и скоро он ее бросит. Еще есть особая категория почетных гостей. VIP. Без них defiles не обходятся. Их ждут до последнего, сохраняя самые лучшие места. Однажды я глазам не поверила, когда прямо напротив увидела сияющую своей загорелой красотой Софи Лорен.

Она все так же прекрасна: грива великолепных каштановых волос, матовая кожа, ослепительная улыбка. Ярко-красное диоровское платье очень шло к ее стройной фигуре и безупречным ногам. Какие там 60! Ей и 40 лет не дашь! О долгожданном появлении Патрисии Каас в сопровождении нового возлюбленного, певца и композитора Филиппа Бергмана, я догадалась по легкому стону, пронесшемуся над толпой журналистов, и по тому, как рванули с мест фотографы.

У американского репортера слетели с носа очки, миниатюрная японка была буквально сбита с ног двухметровым детиной-телеоператором. Я, может быть, так и не догадалась бы, что произошло, если бы пострадавшая японка не пробормотала, потирая ушибленное колено: «Патрисия приехала». Перед показом моделей Сони Рикьель в зал незаметно пробрались Анук Эме и Мишель Пикколи.

Их стали снимать уже после того, как они заняли свои места. Анук абсолютно естественна и безыскусна в привычном имидже усталой легенды. Совершенно не молодится, только прячет глаза за дымчатыми стеклами очков. Вместе с Пикколи они здесь неслучайно.

Во-первых, потому, что оба — давние клиенты и поклонники Рикьель, во-вторых, все они недавно вместе работали — снимались в новом фильме Роберта Олтмана Pr^et-a-porter, который к Рождеству должен выйти на парижские экраны.

Еще интересное